Ксенофоб  - Игорь Шенгальц

Конечно, Бредински я помнил, еще бы не помнить. Ведь именно его я встретил вчера в компании дяди Отто. Только с чего вдруг Бредински, до сего дня числящийся в заокеанской резидентуре, внезапно оказался в Фридрихсграде? Любопытно… А не прихватил ли он и Лизу с собой?

Анатолий Геннадьевич всегда казался мне честным и порядочным человеком, но время меняет людей. Кто знает, что с ним случилось за прошедший период и на чью сторону он встал ныне.

Впрочем, с Бредински подождем. Сейчас меня больше занимал иной вопрос…

– Петра… – Я не знал, как начать. Белла и Грета мешали мне, слишком интимная тема.

Но женщины – всегда женщины, они все поняли и сами отошли в сторонку. Петра же, направившись ко мне, остановилась, не дойдя пару шагов. Всегда смелая и решительная, она боялась этого разговора.

– Сначала я расскажу, как я жила, хорошо? – Она наконец вновь осмелилась посмотреть на меня, и я впервые сумел разглядеть ее лицо. Она сильно изменилась. Словно не год прошел, а пять лет – ушла юность, пришли зрелость и опыт.

– Расскажи…

– Тогда в доме мы ведь умерли, я и Лиза, правда? Не отвечай, я знаю, что мы были мертвы какое-то время, может, минуту, может, час. А потом ты нас воскресил. Но ты не учел одного – смерть, даже временная, не проходит бесследно. Лизу словно подменили после того дня. Она стала жесткой, агрессивной. Я уже не могла с ней договориться, как прежде. Она перестала посвящать меня в свои мысли. Мы стали чужими, и произошло это в тот самый день. А когда она узнала, что я в положении… она подняла на меня руку, представляешь? Ударила меня по лицу, но, видно, сама испугалась и остановилась. А я не знала, что делать, застыла и только смотрела в ее глаза, а они ничего не отражали, одну пустоту. Это было так страшно, Кира, я в жизни так не боялась, как в тот вечер. К счастью, на следующий день ее отправили в Колумбиану – может, это к лучшему. Я верю, что у нее пройдет кризис. Просто очень тяжело умирать, Кира.

Я не знал, что ей ответить, просто подошел и обнял. Петра уткнулась носом мне куда-то в плечо и зарыдала. Сильная Петра, никогда ничего не боявшаяся, всегда бравшая ответственность на себя, – она самозабвенно рыдала, вытирая лицо рукавом.

Механически поглаживая ее по голове, я думал о том, что все меняется и нет в мире ничего постоянного.

– Потом я ждала, пока Ваня появится на свет, – продолжила она рассказ, чуть отдышавшись, – а Белла придумала мне занятие – я начала учиться разному. Беременности это не мешало, зато теперь я много чего знаю и умею. Могу стрелять с двух рук, кидать нож, водить мехваген, углубила знание пары-тройки языков, узнала кое-какие приемы рукопашного боя – с этим было сложнее всего, в конце пришлось сделать перерыв, но после родов я почти сразу же возобновила занятия. Белла – моя императрица во всем помогает своему мужу, а я помогаю ей в меру своих сил. Нас с ней очень сплотила беременность. Благо нянек хватает на всех детей. Но я не могу сидеть у окна и ждать суженого. Я изменилась после смерти. Я не озлобилась на людей, как Лиза, не стала нигилисткой, но я поняла, что там ничего нет. Есть только эта жизнь, и все. Дальше небытие. Я там была, я знаю. А это значит, нужно жить сейчас, второго шанса не будет. Нужно сегодня дышать полной грудью. Ничего нельзя оставлять на другой день, есть только миг, будущего и прошлого не существует. Есть только это мгновение. Кира, я не вернусь к тебе…

Она резко отстранилась и отошла на пару шагов в сторону, к небольшому столику, на котором лежала пачка папирос, коробка спичек и стояла массивная хрустальная пепельница.

Небрежным движением выбив папиросу из пачки, Петра прикурила. Клубы дыма окутали ее фигуру. Курила она крепкие папиросы «Имперские» – пожалуй, самые ядреные из всех существующих, курила жадно, быстро и глубоко вдыхая дым.

Да ведь она до сих пор не может надышаться воздухом жизни. Ей кажется, что она не пережила тот страшный день и так и осталась лежать в чужой комнате на чужой кровати рядом с мертвой сестрой. Я не мог ей помочь. Возможно, доктор медицины без диплома Блюмберг и его нестандартные методики смогли бы способствовать улучшению ее психического состояния. Надо устроить их встречу, но только таким образом, чтобы Петра пришла по своей воле. Лучше всего действовать через Беллу…

– Что с ребенком?

– Ваня? – удивилась Петра. – С ним все в порядке. Он родился здоровым. Уж на него та ситуация никак не повлияла.

И опять мне показалось, что она лукавит. Ведь не только мать, но и ребенок в ее чреве был какое-то время мертв. И, возможно, в будущем это еще скажется на мальчике. Просто Петра не хотела делиться своими опасениями, но не думать о подобном варианте развития событий она не могла.

– Я куплю вам дом, буду помогать. Я хотел бы видеть сына.

Петра улыбнулась, кажется, впервые за все время.

– Видеть – конечно, в любой момент. Это ведь твой сын, Кира, и я надеюсь, ты будешь участвовать в его воспитании, даже если он будет носить фамилию Ольшанский, а не Бреннер. А вот остальное не требуется, я ни в чем не нуждаюсь. Императорский фонд выделил нам с Лизой ренту за особые заслуги, оказанные империи. Так что на скромный домик и его содержание хватает. Тем более что живу я во дворце, а наш с тобой сын будет воспитываться вместе с цесаревичем Филиппом, так что и его будущее обеспечено. Не беспокойся за нас, Кира. И спасибо тебе за все!

Она вновь придвинулась ко мне и поцеловала в щеку. Холодные губы. Прощальный поцелуй. Море недосказанности. Отодвинулась.

– Петра. Я любил вас, тебя и Лизу. Очень сильно любил.

– Я знаю, милый, я все знаю. Иначе Ивана не было бы на свете. Он мог родиться и выжить только благодаря большой любви. Я счастлива, что в моей жизни это было. Значит, все не зря. Жизнь не зря. От этого легче.

– И все же ты и наш сын не должны ни в чем нуждаться. Я понимаю, что ты не хочешь меня обременять, но возьми-ка вот это для начала. – Я вытащил из кармана чек, полученный от господина в котелке. – На первое время вам хватит. И, конечно, хоть ребенок и рожден вне брака, но он риттер по праву рождения, и это будет закреплено в его бумагах.

Петра взглянула на чек, ее глаза расширились.

– Это много, Кира, очень много. Ты не должен…

– Повторяю, пока это в моих силах, вы не будете испытывать нужды. Трать эти деньги смело во благо Вани и себя самой.

Это было лучшее решение, как поступить с чеком. Тратить средства, полученные от Лестарка, на себя было как-то не комильфо. А воспитание ребенка – святое дело!

– Хочешь подержать его? – спросила Петра и, не дожидаясь ответа, одним движением затушила папиросу и отошла к манежу.

Я растерялся, а когда она вернулась с малышом на руках, спросонья таращившим на меня темные глазки, чуть было постыдно не бежал, но удержал себя в руках, взял ребенка и баюкал его на весу несколько минут, пытаясь осознать свои эмоции.

Честно сказать, я еще не понимал до конца, что же я ощущаю. Я держал своего сына, рожденного любимой женщиной. Это мой сын. Мой. Сын. Эти слова носились в голове, но не фиксировались ни сознанием, ни сердцем. Может, когда-то я пойму. Может, чуть позже.